AY/АЯ (nemo_nostrum) wrote in psyanimajournal,
AY/АЯ
nemo_nostrum
psyanimajournal

Categories:

Выготский (1923). Рецензия: "10 дней, которые потрясли мир"/Vygotsky (1923): John Reed book review

PUBLICATION PREVIEW. PsyAnima has already published all Vygotsky's theatrical and literary reviews that came out in 1922-fall 1923 in Gomel' newspaper "Nash ponedel'nik" (Our Monday). The forthcoming issue of the journal will release the last series of newspaper reviews of this author, the publications in Gomel' newspaper "Polesskaia pravda" (Pravda of Polessie) in September-December, 1923. These materials complete the publication of early Vygotsky's newspaper reviews and contributes to the first phase of PsyAnima Complete Vygotsky project. Here, as an online first, preview publication, the reader is invited to have a look at the last Vygotsky's review that came out in Gomel' in December 1923: book review of Ten Days that Shook the World (1919), a book by American journalist and socialist John Reed about the October Revolution in Russia in 1917, which Reed experienced firsthand.


В рамках проекта PsyAnima Полное собрание сочинений Выготского были опубликованы ранние театральные и литературные рецензии и заметки этого автора, вышедшие в гомельской газете "Наш понедельник" с 1922 по осень 1923 г.. В предстоящем номере журнала состоится завершающая публикация этой серии материалов: критические заметки и рецензии Выготского, вышедшие в сентябре-декабре 1923 г. в гомельской газете "Полесская правда", включившей в себя расформированную к тому времени газету "Наш понедельник".

В качестве предпубликации, читателю здесь дается возможность познакомиться с последей газетной заметкой Выготского, опубликованной в Гомеле в 1923. Это его рецензия на книгу Джона Рида "10 дней, которые потрясли мир", написанную непосредственным свидетелем событий большевистского октябрьского переворота в Петрограде в 1917 году, впервые опубликованную в 1919 г. на английском языке



«Полесская Правда», 23 декабря 1923, №1081, с. 3

10 дней, которые потрясли мир

Эту книгу—самую верную картину октябрьской революции—написал американец Джон Рид. «Русские иначе пишут об октябрьской революции, говорит в предисловии Н. Крупская: они или дают оценку ее или описывают те эпизоды, участниками которых они являлись. Книжка Рида дает общую картину настоящей народной массовой революции». В этом именно сила книги. Она передает те события, которые знакомы каждому. Никаких особенных, исключительно ярких или новых подробностей и сцен она не рисует. Она передает именно типичное в революции, самое неуловимое для современников даже, а уж тем более для потомков—«настороение масс,—настроение, на фоне которого становится особенно понятен каждый акт великой революции». И это настроение не в силах воссоздать ни историк, ни мемуарист—только художник А Джон Рид по манере своего письма все время остается художником, но не вымысла, а правды. Его книга, кроме того, что она верный перечень событий и фактов, еще очень сложная и тонкая композиция сцен, диалогов, описаний, рассказов, которая читается как роман.
Революцию сделали Ленин и Троцкий, кучка большевиков. Так, к сожалению, думали не одни враги революции, так в большей или меньшей степени думает до сих пор обыватель. Он поневоле преувеличивает роль личного имени, подписавшего декрет, сказавшего речь, отдавшего приказ. Но события совершаются, история движется, особенно в революционные эпохи, волею масс, исполняющих декрет, слушающих речь и претворяющих ее в жизнь, проводящих приказ. Роль вождей— только оформить, ввести в русло стихию, уложить в берега, направить в цель— героическую волю масс.
Революцию сделали не Ленин и Троцкий, а рабочие и солдатские массы, революционные народные низы—вот о чем говорит каждая строка книги Рида. И героизм, безымянный, безвестный, неуловимый героизм масс, улавливает и рисует она прежде всего.
Рид интересовался всем. Разговор с извозчиком, солдатский митинг, упреки квартирной хозяйки, случайное восклицание шофера—нет такой ничтожной мелочи, которую он не подобрал бы в пыли истории, не поставил на надлежащее место, чтоб она засияла светом правды и смысла переворота., светом героизма.
Вот простая сценка, анекдот революции, а вслушайтесь, как много она говорит.
«Однажды, когда я прошел внешние ворота (Смольного, где был штаб переворота), рассказывает Рид, я увидел впереди себя Троцкого и его жену. Их остановил часовой.
Троцкий искал во всех своих карманах и не мог найти пропуска.
Ничего,—сказал он, наконец,—вы знаете меня: мое имя—Троцкий.
У вас нет пропуска,—ответил солдат хладнокровно.—Вы не можете пройти. Имя ничего мне не говорит.
Но я—председатель петроградского совета.
Ну, ответил солдат,—если вы такое важное лицо, то у вас должна быть хоть какая-нибудь маленькая бумажка».
Вызвали разводящего.
Троцкий об'яснил ему все дело.
«Мое имя Троцкий»,—повторил он.
— Троцкий?—Разводящий почесал затылок.—-Я где-то слышал это имя,—
сказал он, наконец.—Ну, я думаю, все обстоит благополучно. Вы можете войти, товарищ»...
Вот эта сила и упорство часового, поставленного здсь не для того, чтоб исполнять чей-то приказ, хотя бы председателя совета, и чтоб склониться перед отдающим приказы,—и есть маленькая пылинка того большого героизма масс, который сделал революцию. И этот разводящий— солдаты у Смольного накануне переворота, когда открыто страна раскололась на два враждебных лагеря, не мог быть просто ничего не знающим. Он не мог не знать, за какое дело он стоит на часах. Но в том-то и дело, что имя Троцкого значило меньше, чем революционное сознание солдата. Разводящий где-то слышал это имя.
Или вот еще.
Два комиссара по военным и морским делам, Антонов и Дыбенко, отправляются на революционный фронт сейчас после переворота.
«В тот момент, когда они поворачивали на Невский, лопнула шина.
— Что мы будем делать?—спросил Антонов.
— Захватим другую машину,—предложил Дыбенко, размахивая своим револьвером.
Антонов стал на средину улицы и остановил проходящую машину, которой управлял какой-то солдат.
Мне нужна эта машина,—сказал Аптонов.
А вы ее не получите,—ответил солдат.
— Вы знаете, кто я?—Антонов вынул документ, в котором было написано, что он назначен главнокомандующим всеми армиями Русской Республики, и что каждый должен повиноваться ему без возражений.
— А мне все равно—будь вы самим чортом,—сказал солдат.—Эта машина принадлежит первому пулеметному полку, и мы перевозим на ней аммуницию. Поэтому вы ее не получите»...
Опять анекдот. В общем механизме революции они (а их было таких анекдотов миллионы миллионов) скорее тормозили, а не ускоряли дело. Но не будь этого упрямого, никому не подчиняющегося сознания, этой воли к победе, к отстаиванию своего у рядового солдата—не было бы и самой революции. Солдат не уступит самому чорту то, что принадлежит его первому пулеметному полку. Все дело вождей было только согласовать, слить воли этих отдельных полков, но революционная воля шла снизу вверх, от сердца к мозгам революции, как кровь в теле, от солдата к главнокомандующему, а не наоборот.
Или вот еще один эпизод—третий и последний
Только что отдан приказ Троцкого о победе революции над войсками Керенского в «ночь, которая на всегда останется на скрижалях истории». Возвращаясь из Смольного, Рид встречает на Знаменской площади, у вокзала на Москву, необычайную толпу: «Много тысяч моряков собрались здесь, ощетинясь ружьями.
Стоя на ступеньках, член Викжеля (высшей организации ж.-д. рабочих) упрашивал их.
— Товарищи, мы не можем везти вас в Москву. Мы нейтральны. Мы не провозим войск ни той, ни другой стороны. Мы не можем повезти вас в Москву, где кипит страшная гражданская война...
Вся бурлящая площадь ответила ему громом негодующих возгласов. Солдаты стали продвигаться вперед. Внезапно широко открылась другая дверь. В ней появилось два иди три кондуктора, кочегар и еще кто-то.
— Сюда, товарищи!—воскликнул один из них.—-Мы повезем вас в Москву, во Владивосток,—куда вы хотите. Да здравствует революция».
И он—этот многомиллионный кочегар повез революцию в Москву, во Владивосток,—куда вы хотите. А вожди были нейтральны: они сразу оказались вне событий—растерянные и жалкие.
И картины страшной и комической растерянности интеллигенции, временного правительства, комитетов, социалистов, всех «живых сил страны», всех тех, кто еще только что вел куда-то Россию—чередуются с картинами героизма масс.
Что касается настоящих вождей революции—их было немного. Ленин и Троцкий высказались за восстание на собрании 23 октября.
«Тогда поднялся простой рабочий с лицом искаженным гневом. «Я говорю от имени петроградского пролетариата,— сказал он резко,—мы за восстание. Пусть будет по вашему, но я говорю вам теперь, что, если вы допустите уничтожение советов, то нам с вами больше не по дороге».
Несколько солдатских представителей присоединилось к нему. И после того, как вопрос был поставлен на перебаллотировку,—дело восстания победило».
Страшные минуты колебания были у людей, все время видевших ясно смысл событий. Во время перестрелки в Москве Луначарский пишет письмо о выходе из правительства—«я больше не могу».
Ряд вождей выходит из совнаркома, другие из ЦК партии большевиков. Ленин ближайшим друзьям и товарищам бросает: дезертиры.
Но были и истинные вожди. Они не были только ярлыками, которые дают имя великим событиям, в чем во мнению Толстого и заключается роль великих людей в истории. Они были сознанием и мозгом революции, которые руководили ее стихийной волей. Как мозг, они получали от сердца революции народных масс—кровь и возвращали мысль.
«Ленин говорил: 6-го ноября будет слишком рано действовать: для восстания нужна всероссийская основа, а 6-го не все еще делегаты на с'езд прибудут. С другой стороны, 8 ноября будет слишком поздно действовать: к этому времени с'езд сорганизуется, а крупному организованному собранию трудно принимать быстрые и решительные мероприятия. Мы должны действовать 7-го—в день открытия с'езда так, чтобы мы могли сказать ему: Вот власть! Что вы с ней сделаете?».
Вот отточенная мысль революции—ее алгебра. «Революция, сделанная с часами в руках: 6—рано, 8—поздно, значит—7. Вот в какие математические формулы была уложена революционная стихия. И этот человек не сказал ни одной красивой яркой фразы, эффектного слова за всю революцию.
Сейчас после победы. Ленин ва трибуне. Гром оваций. Он спокойно говорит деловым тоном:
— «Итак мы приступаем к социалистическому строительству».
И только. Как-будто от одного очередного дела—от восстания—к другому.
Едва-ли не самая трудная проблема в истории—это вопрос о соотношении массы и героев в великих событиях. Книга Рида вскрывает правду этой проблемы: горячее сердце, посылающее кровь во все артерии революции, отточенный мозг, подчиняющий эту кровь математически—точной мысли. Поэтому-то эти 10 дней и потрясли мир.

Л.В.

Tags: "Наше Все"/Nashe Vse Press, восток-запад/Est-Ouest/East-West, принято к печати/paper in press, психология и искусство/psychology & art, текст/text
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments